krasninar

Category:

Нина Краснова. КУВАЛДИН БЕСЕДУЕТ (ч.2)

...Елена Скульская, дочь эстонского писателя, стала писать стихи под влиянием стихов Гумилева, Цветаевой, Ахматовой, которые читал ей отец, когда она была еще маленькая и не умела читать, и которые она потом читала сама, и под влиянием литературной среды, в которой она росла. Стихи Скульская начала писать лет в двенадцать-тринадцать. На вопрос - "чем для вас является литература?" - она ответила, что для нее "все, что происходит в жизни" и "имеет отношение к бытию вне литературы, оправдано только тем, что оно может стать поводом для литературы", и что стихи для нее "это и есть жизнь, а литература - судьба". И еще для нее литература - это спасение от смерти и "понижение градуса страха смерти". 

Как говорит сам Кувалдин, литература - это спасение души для бессмертия. Кувалдин говорит: "Дружить нужно с великими. Если ты дружишь с великими, сам будешь великим. А дружишь с серыми, и всю жизнь будешь серым". Елена Скульская говорит, что ее никогда "не тянуло к дружбе с великими, которые уже признаны великими..." Ее "тянуло к людям талантливым". Она рассказывает о своей дружбе и работе в газете с Довлатовым, когда он еще не был признан и знаменит и когда "все говорили, что вот Довлатов не так замечательно пишет" (в журнале "Наша улица", в № 2-2004, была опубликована ее повесть об этом, с письмами Довлатова к ней). Рассказывает она и о своем приятельстве с Евгением Рейном, и о своих конфликтных отношениях с Лотманом. Говорит высокие слова об Андрее Яхонтове, анализирует его прозу, в том числе его пьесу "Койка", которая сделала ему "имя" (это "просто великая вещь"). 

...В 1998 году Кувалдин вывел на большую арену и открыл читателям поэта Александра Тимофеевского, которому тогда было 65 лет, издал ему первую книгу стихов в своем издательстве "Книжный сад". В беседе с Кувалдиным Тимофеевский рассказывает о том, каким трудным путем он шел в литературу, аж через Душанбе, через "Таджикфильм" и через "Союзмультфильм", через тернии к звездам, и как он сочинил "Песенку крокодила Гены", которая стала популярной, и как он, студентом ВГИКа, пришел к Пастернаку, которому тогда присудили Нобелевскую примию и которого начали травить, и сидел с ним в той комнате, в которой тот потом и умер. Рассказывает Тимофеевский и о том, как он, Тимофеевский, ездил с режиссером мультфильма "Ну, погоди!" Котеночкиным в Молдавию и был с группой экскурсантов на экскурсии в винных подвалах и они дегустировали там вино, а остатки сливали в лохань, а Котеночкин, который отстал от группы, прибежал и с ходу выпил все вино, которое там накопилось. 

...Каждый собеседник рассказывает Кувалдину что-нибудь не только серьезное, но и смешное. Например, Кирилл Ковальджи рассказывает историю о том, как на последнем курсе Литинститута он и его сокурсники ходили с "подписным листом" по Переделкину, по знаменитым писателям, и собирали с них деньги на выпускной вечер... и кто как прореагировал на это, как прореагировал Леонов, как - Пастернак и как - Симонов... 

А первое свое стихотворение Ковальджи сочинил в семь лет. О котенке, которого он мучил, но он же и жалел. Причем написал он об этом на румынском языке, потому что родился в селе Ташлык, в Бессарабии, которая тогда "входила в состав Румынии". Много ли у нас русских поэтов, которые родились в селе и сочинили свое первое стихотворение на румынском языке? Кувалдин назвал Кирилла Ковальджи Тютчевым и Вяземским нашего времени. Но не в этой беседе, а в своем эссе о нем. Я думаю, Тютчев и Вяземский не стали бы возражать против этого. И признали бы в нем своего "меньшого брата". 

Кстати сказать, в юности Кирилл Ковальджи выпускал рукописный журнал "Юность", а потом через много лет в Москве появился журнал "Юность" и Ковальджи заведовал там отделом критики. И еще он в пору своего студенчества выпускал в Литинституте рукописный журнал "Март", а потом через много лет, в период перестройки, в Москве появился журнал "Апрель"... 

...Каждый собеседник сообщает Кувалдину какие-то такие подробности о себе, которых никто никогда из читателей не узнал бы, если бы не беседа с Кувалдиным. Например, тот же Евгений Рейн сообщил ему, что в свое время он окончил технологический институт холодильной промышленности и вместе с профессором Боушевым сделал первую в Союзе карусельную машину для эскимо - "Эскимогенератор". И что в пору своей юности он был "стилягой" и всю жизнь любил хорошую одежду и красивые галстуки и "охотился за всякими редкостными экземплярами". Один раз "интервьюировал самого Кардена" и итальянская галстучная фирма решила, что Рейн занимает "высокое положение в советской прессе", и подарила ему целую коробку галстуков, каждый из которых на черном рынке стоил минимум 20 рублей (советскими деньгами). В минуты бедности он продавал галстуки из этой коробки. Сейчас у него "больше двухсот галстуков из разных стран". 

...В беседе Юрия Кувалдина с Валерием Золотухиным есть "эффект обманываемого ожидания" читателей, как сказал бы профессор Литинститута Богданов. В противовес этому ожиданию, Кувалдин говорит с народным артистом Валерием Золотухиным не о спектаклях Театра на Таганке и не о кинофильмах, в которых участвует артист, а о литературе, и не просто как с читателем, а как с писателем, автором "Таганского дневника", таганского варианта "Войны и мира".  

На вопрос Кувалдина - "почему вы стали писать?" - Золотухин ответил словами одного американца: "записывайте мгновения - они стоят целых исследований". А потом уже - и своими словами. В восьмом классе Валерий Золотухин, который тогда жил на Алтае, в селе Быстрый Исток, где и родился, прочитал "Слово о Полку Игореве". И оно поразило его своей "образностью". Он был "ужален "Словом". И написал сочинение о нем, которое не уместилось в тетради. "И получил за это свое сочинение "кол", за орфографические ошибки, и возмутился, потому что считал, что ему поставили кол несправедливо (только за ошибки, а за содержание - неужели тоже "кол"? это несправедливо!), и написал критический трактат о преподавании литературы в школе... А потом уже, в 17 лет, поступил в ГИТИС и стал вести дневник... "Я в писателя стал играть, - говорит Валерий Золотухин Юрию Кувалдину и читателям "Нашей улицы". - Мне нравилось сидеть, записывать, шуршать бумагой, думать, покупать бумагу, искать чернила, перо, шариковых ручек тогда не было". И вот он ведет дневник уже больше сорока лет: "То есть, практически, с первого сентября 1958 года, я ежедневно записываю, что со мной происходит". Во всем мире нет другого такого человека, который бы изо дня в день в течение сорока лет вел дневник! И какой! Кто читал его, тот знает. И рассказы и повести у Валерия Золотухина есть, они печатались в журнале "Юность", в журнале "Аврора" и т. д., еще в советское время.   

"Я в жизни делаю всегда то, что хочу делать, как свободный человек", - заявляет он. Далеко не каждый человек может позволить себе это. 

Нагибин говорил: "То, что не было мною записано, того не существовало". Кувалдин любит повторять эти слова. Валерий Золотухин, соглашаясь и с Нагибиным, и с Кувалдиным, говорит: на похоронах Можаева я плакал и думал - зачем он так много ездил по стране туда-сюда, занимался общественной деятельностью? лучше бы он больше сидел за столом и больше писал, "то, что написано, то и осталось, а общественная деятельность исчезла..."

Из беседы с Юрием Кувалдиным становится ясно, что Валерий Золотухин - человек, который сам себя сделал, выбрался из глухой провинции, из своего алтайского села Быстрый Исток в Москву, поступил в ГИТИС, потом в Театр на Таганке, в Театр "высокой поэзии", стал артистом и еще и писателем, звездой Театра, звездой кино, звездой литературы! А кто-то родился в Москве и никем не стал. 

...Людмила Сараскина в свое время приехала в Москву "с Украины, из города Кировограда, бывшего Елисаветграда, с кафедры русской литературы местного пединститута", в Московский пединститут, на межвузовскую конференцию, "с докладом об Иване Карамазове и его двойниках". И выступила со своим докладом на этой конференции. И ей выпал шанс перебраться в Москву, куда она давно мечтала перебраться. Ей предложили поступить в аспирантуру. И она воспользовалась этим шансом. Но для этого она должна была пройти испытания, приложить усилия (как в сказке, когда героиня хочет чего-то добиться, она проходит испытания). Сараскина должна была подготовить для экзаменов четыре вопроса: "Достоевский и Пушкин. Достоевский и Лермонтов. Достоевский и Гоголь. Достоевский и натуральная школа". И она подготовила их и сдала экзамен на "пять с плюсом". И осталась в Москве. И стала известным достоевсковедом. И посвятила Достоевскому всю свою жизнь. Написала много книг о нем. Кувалдин задал ей вопрос, почему она не стала, как многие женщины, например, "учительницей или ткачихой, а стала заниматься логосом... литературой, в широком смысле слова", и сама стала "писать, в узком смысле"? Она ответила, что с четырех лет любила читать и писать. И ничего другого не умела и не хотела делать. В двенадцать лет она прочитала Руссо, в пятнадцать - всего Шекспира. В школе она писала сочинения за всех мальчишек в классе, а они делали за нее лабораторные работы по физике... Сараскина окончила школу с золотой медалью. Из русской классики она любила "Бедную Лизу" Карамзина, "Повести Белкина" Пушкина и повести Тургенева (его "Асю" и так далее). Потом полюбила Достоевского, и так полюбила, что у нее не хватило смелости после него писать что-то свое, свои рассказы, повести, романы. Она внушила себе, что не сможет написать лучше, чем он. И поэтому стала писать о нем. Он подавил ее своим авторитетом и подмял ее под себя. И она села на него, как "на иглу". И кроме него вообще никого больше не видит в литературе.    

О литературоведах, которые пишут о классиках, читатели у нас мало что знают. Да их это и мало волнует. Им это кажется неинтересным. И сами литературоведы ничего не пишут о себе. А из беседы Кувалдина с Сараскиной читатели узнают о ней и как о литературоведе, и как о человеке, узнают о ее жизни, которая, оказывается, так же интересна, как жизнь классиков и жизнь их персонажей... 

(Окончание следует)

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded